Below are the 14 most recent journal entries recorded in veytsman's LiveJournal:

Tuesday, October 24th, 2006
4:22 am	2. Having visited Having visited a number of corporate firms, I have always wondered about the anthropology of a secretarial face. That face is perpetually frozen around a smile, occasionally breaking into a suburban laughter of a two-hundred-pound soccer Mom who has just emerged with a full shopping cart from Target. As the secretary sits in the office from 8:30 AM to 5:00 PM, her mind slowly begins to give up: she stops realizing that she has been smiling and giggling for the past 8.5 hours. Those activities blend with her job routine, becoming absolutely automated. Just around the time it has become fashionable to call secretaries “personal assistants” or “desk attendants,” some of the anthropology was already irrevocable. The secretarial facial expression has undergone a Darwinian adjustment. Linda at our firm was just like any other Linda anywhere else. Universally liked by everyone, she stood ready to convey a pleasant comment or utter a cheerful remark at every moment of the day. “I love those cuff-links, Alex. Are these new?” “You look sharp today! Knock ‘em dead during that meeting.” “It’s 5:00 o’clock. Don’t stay too late. And say hi to that gorgeous girlfriend of yours.” With her desk situated at the entrance to the office, Linda was also in a unique position to observe who exited and entered through the glass doors, and how often. If the employee turned left, he proceeded to the bathroom; if right – then to the elevators. Just for fun, Linda kept a personal tab on every one of us, putting a check in a carefully prepared Excel spreadsheet for every passage through the glass doors. That way, she knew that Monteron’s Senior Partner Charlie McGuire urinated around six times per day; Junior Partner Elias Hess went at about the same frequency; while the Managing Director Solomon Rosenfeld had to go almost every forty-five minutes. Linda possessed another fascinating quality. Every piece of news, regardless of nature or proportions, had the originating effect at her desk. It was from Linda that I first learned about my promotion to the Senior Consultant position before officially hearing about it in Charlie’s office. Who else, but Linda, whispered to us that Monteron would soon be acquired by SLI, Inc., which will lead to a 10% cut in jobs over the next six months. And when Solomon Rosenfeld suffered a heart attack upon learning that he was in the 10%, it was Linda who broke the news to his wife, to his brother, and of course – to all of us. She did so with a methodical chronology: first, the lay-off, then - the heart attack. The quality of absorbing and processing news at the rate of a stock market had its unquestionable benefits. That is why I could not find a better venue to disseminate the information about my admission to Hoffman, which implied my soon-to-be departure from Monteron. Furthermore, I would have almost betrayed Linda’s trust, had she not learned about Hoffman from the original source. And everyone else’s for that matter – had they not heard about it from Linda. I found our heroine busily examining the contents of her fake Louis Vuitton bag and at the same time chatting to the copier girl Peggy about the latest “Desperate Housewives” episode. “One thing I don’t understand is why can’t Susan and Mike just be happy together? It seems so obvious that they are made for each other, you know? It just breaks my heart. And then Zack - I mean, that kid is clearly troubled. His father does not seem to care, even though the poor boy’s mother has shot herself less than a year ago. Is it not about time that somebody did something?” “I hear you.” Peggy was busy stapling a stack of documents. “Well, I hope everyone comes to his senses before the season is over. I can’t stand the thought of worrying about it the entire summer… Yes, Alex. Don’t you look spiffy today!” (4 Comments |Comment on this)
Wednesday, October 18th, 2006
2:53 am	The call It was May 8, the V-E Day – not too celebrated in the United States. Americans fight wars, but do not celebrate victories. At least not as openly as they could have, veiling them under the abstract Veterans Day and even more abstract Memorial Day. I suppose that when one preaches multiculturalism, one cannot celebrate triumphs over other nations. Russia does not suffer from the multicultural dilemma, even though the vast czarist and subsequently Soviet empire used to house even more nationalities on its massive fraction of the earth’s land surface. In Russia, you are either Russian, or you attempt to think like a Russian. At least, that’s what the non-Russians say. I was born in Russia, but from the toddler age was assured by my parents that I am not Russian. That is a different topic, which I could touch upon later, should the interest arise. At this point, let’s not digress. So, it was actually May 9, not May 8. Russians celebrate Victory one day later, due to the time difference between Berlin and Moscow during the unconditional surrender in 1945. On the same day in 2005, Moscow was covered with flowers, euphonious music, and pride beyond any dimensions. Sixty years have passed since the official ending of the Second World War. Three generations and one regime change. The citizens were mirthfully celebrating that the no-longer-existing totalitarian state once upon a time defeated another long-gone regime of similar nature. In passing, they remembered that the Soviet Russia had lost close to thirty million lives, but never brought up the Nazi figure (a mere one third as many) The old veterans blissfully recalled how they left Germany in ruins, not really contemplating that the current victors lead a far more destitute lifestyle than the losers. And then there was Red Square. The parade – not as militaristic as during Soviet times. Nevertheless, flamboyant enough for the invited US President to raise his eyebrows. The Russian President seemed pleased. The mediocrity aimed to please the fellow mediocrity. Alas, I was not there to witness any festivities. Stuck in my windowless office, I was staring at the computer screen with an infinite number of Excel tabs and overwhelming numbers. Just when I was running a Pivot Table to obtain a decent summary of the generated data, the phone rang. My cell phone, to be precise. “Hello, could I please speak with Alexander?” asked a mellow female voice. “This is he.” “Alexander, this is Jenny Lang from the Hoffman Business School. How are you this morning?” I thought of the last time I had sex and answered: “That is a relative question. How are you?” “Terrific, just terrific.” I suppose she got laid just the night before. Her cheerful annoyance, however, was a prelude to the major phrase about to follow. “Alexander, on behalf of the Admissions Committee, I would like to welcome you to Hoffman Business School’s Class of 2007.” Fuck, I thought to myself. “Terrific,” I responded to Jenny Lang. “That is just…” I stumbled across my storage of superlatives. “That is just… you know… wonderful.” “We think you would make a great addition to our school.” “Thank you. I really appreciate that.” “Great then. We will send you more information via e-mail. And for now – please feel free to reach out to us. We really hope you will join us in the fall.” I closed the cell phone and went back to my model. Another Pivot Table, another group of numbers, another list of never-ending tabs. In a few seconds, the phone rang again. I hoped it was not Ms. Lang with second thoughts on my admission. Otherwise, the bliss would have a duration of orgasm. Speaking of orgasm, it was my grandmother. “Happy Victory Day, Sashulen’ka,” she wished me on the phone. “Thank you, my dear. And same to you.” Flanked by her boyfriend (a recipient of the Soviet Hero Star – not a minor feat during WWII), she proudly uttered: “Your grandfather was an artillery officer. As you know, he liberated Vienna, Bucharest, Budapest. You should be very proud of him.” “I am. I am very proud.” The boyfriend was also proud, being constantly reminded of the competition he had to endure. “And we are all very fortunate that the war ended the way it did. Otherwise, who knows – what would happen to all of us.” I sighed: “Unfortunately, we do know,” I responded. “The fate of six million serves as a constant reminder.” “Alas, alas.” We were both quiet for a moment and then she continued: “Well, Sashulen’ka. And what’s new with you this morning? How is the day starting off?” I sighed again – this time without a modicum of sadness. “Well, just a few minutes ago I was admitted to Hoffman Business School.” My grandmother uttered with an Yiddish undertone: “Mein Gott. And what will you do there?” (2 Comments |Comment on this)
Monday, March 6th, 2006
1:04 am	Joseph Brodsky: In Memoriam Ten Years Later The distance between Venice and the rest of geography has shrunk. The Adriatic is quieter than usual. Too pensive, St. Mark’s ignores the pigeons’ daily rate. Through medley of pedestrians and coffins, one sees the apparition of Stravinsky, of once-beleguared head of Ezra Pound, of Diaghilev’s extraordinary feet. The distance from St. Petersburg is shorter than ever. Otherwise, - a stable city: it floods, it gets renamed, it gets abandoned, yet, not a lot of noticeable change. The denizens are sauntering and dreaming. The nights are switching color in the summer. The architecture courts the western glamour. The language - still the same. Alas, the same. One ventures to New York – to 52nd and 8th. One grabs a drink. And yes, the distance, especially its vertical dimension, has marginally shortened here, too. One places books on the abandoned table, then briskly waves to waiters: bring a menu, surrounds empty space with crying pupils, and thinks in rhyme and meter: what is next?.. (Comment on this)
Saturday, January 7th, 2006
3:33 am	М.В. Юдина (1960-е гг.) В Концертном зале у Финляндского вокзала она сидела на рисунке у поэта. Возможно, Берга или Бартока играла, тяжелым кедом педалируя при этом. Она сидела в минимальном изложеньи карандаша и незаметного блокнота. В застывшем зале при убогом освещеньи лишь тени рук мешали жанру натюрморта. Зрачки очками прикрывались так, что зрячесть могла казаться автономной от Стенвея. Все части тела в ней подчеркивали старость. И да. И пальцы шли по клавишам, старея. Она сидела и разбитые каноны непредсказуемой игры валялись подле. И роль юродивой, согбенной у иконы, являлась в ней, неискушенной в этой роли. Она вставала и читала Пастернака. Закончив, грузно опускала глыбу тела. И вновь играла. Неподвижным до антракта был виден профиль с тверди зрительского кресла. Суровый звук чеканил профиль, как чеканил тогда все то, что было в зале. Все, что было. А было то, что в общей массе христиане назвали б новым проявленьем Dies Irae. (Comment on this)
Sunday, November 13th, 2005
9:24 pm	Отрывок Посредством столкновения двух тел и времени, без прониканья слова, вначале были ночи и удел зачатия в двенадцатиметровой обители, где шторы белокуро охватывали конус абажура. Как фон – тогда вибрировал карниз, пружин тахты глуша стальной избыток. И было так: благая клетка икс искала сочетанья с клеткой игрек. Ход мыслей, предсказуемо немея, озвучивал явление Борея. Теперь, тот акт спустя, – мне двадцать пять. Я вслушиваюсь в клен, вспотевших окон касающийся. В стоны, скрип, кровать за стенкой слева. Снова кто-то создан. Я вслушиваюсь и крупицей мозга усматриваю в акте мало толка. (2 Comments |Comment on this)
Sunday, November 6th, 2005
1:24 pm	Модильяни В десятом Анна Андреевна приходила и раздевалась. Ложилась на кушетку и таким образом удлинялась. Представляя собой перешеек света и глины, мастерская теряла в площади из-за паутины. Он бредил Египтом, Верленом, сюжетами из ада и рая Данте. Огибал углы Люксембургского сада да засчитывал шаги и минуты в сторону Монтпарнаса. Так длился замысел и пополнялась тара дневного часа. Еще не портретист, он уже не признавал пейзажи. Она задумается над этим позже, заметно старше став его героев. Старше эль-грекообразных талий и навеянных кариатидами лицевых деталей. Жизнь вытесняла обилием неосознанных амбиций. Преодолев повторения, жизнь размножалась на лица. В речевых и прочих элементах столетье оставалось девятнадцатым, размещая на тротуарах усталость. В двадцатом изменится многое: конкретно, проявится смертность. Смертность придет, отвклекая, проворно парируя бедность. Психология города отвергнет ню. И секс, и Фрейда. Дадаизм станет главным символом просвещенья и бреда. Однако, будущее не столько неизбежностью бренно, сколько в контексте минувшего для взора второстепенно. Временные процессы Анна Андреевна неплохо понимала, помечая во взоре уходящую эпоху. (Comment on this)
1:16 pm	Гоген «Но кто мы и откуда?» Б. Пастернак Чернокожие груди и бедра друг на друга тоскливо похожи. Гомогенны настолько, что остро не волнует политика кожи. В черных красках луна. В черных красках перспектива приемной отчизны. Ощущается пальмовый запах от служителей политеизма. Ощущается многое, вкусом наделенное местным. Но что-то остается все ж под Иисусом, не без участи Искариота. Здесь обитель. Для тела обитель. Но в пределах ее очутиться не сумеет случайный мыслитель, чтоб продолжить работу провидца. (Comment on this)
Friday, November 4th, 2005
12:26 am	Терцины (из БмБ) «Намек на ад?» В. Гандельсман Знакомство с Б. Три года есть три года в темноте, в которой данный торс, припавши к бюста полноте, воображаемой недвижимостью длится. Сей торс – будь он блажен. Сей торс есть я не в наготе, но в возбуждении. Усердной вереницей воспоминания его подвижны на листе. Что Б. на фоне торса? Даже собственного (столь готового к терзанию мышц) бюста? Си-бемоль прокофьевской сонаты номер семь? Возможно, в процессе темноты – процесс деления на ноль. Зигзаг по будущему? Анемия в прошлом? И накопленье радости, чтоб перевесить боль. Где Б. теперь? Как просыпается на подлеце очередном? Кто ей целует пальцы? На сосце кто числится слюной, вздремнув наполовину? Какой другой баран теперь о Б., как об овце, заблеял? В этот славный праздник годовщины трехлетья с Б., как в третьем, так и во втором лице. (Comment on this)
Sunday, October 30th, 2005
1:36 am	Строфы (из БмБ) Стихи растут из сора. И ты оттуда выросла. И доросла до вымысла из до-диез минора. До скрипа на кровати, которому завидуют, пока Шопен вальсирует усилием Липатти. Ежевечерний опыт винит усталость Господа за невозможность шепота под твой растущий хохот. Здесь, пополняя нишу, чудит твоя фонетика. Так Глебова-Судейкина резвилась до Парижа. Здесь тратятся ньютоны - на трение ладони о конечности в агонии - вполне раскрепощенно. Растратив до предела, вернув дыханье ровное, - ты близишься к духовному, как к продолженью тела. (8 Comments |Comment on this)
1:20 am	Вслух ЕР Мы будем счастливы, но лишь на расстояньи. В моих словах упрек и предсказанье. Прости мне груз незаурядной вести, но мы созвучны лишь когда не вместе. Мы были и нас нет. Не без причины конец пути опять неотвратимый. Твоя вина, коль есть она, то только в цитатах из Есенина и Блока. Мой интерес к тебе, как изначально, клубится вдоль души асексуально. Я обрету прощенья подаянье. В моих словах упрек и предсказанье. март 2004 (Comment on this)
Wednesday, October 26th, 2005
10:30 pm	Римский цикл Вместо вступления Я мог здесь быть пятнадцать лет назад в процессе эмиграции сквозь Вену, запуганный возможностями трат при взгляде на написанные цены и переводе сотен лир в рубли. Тогда все уезжали нищим скопом. Икру, матрешки, хохлому везли, протаскивали их по барохолкам. Я мог здесь быть, и эту нищету теперь связать с причудами сетчатки. Бездомно, машинально темноту оценивать, преподнимая пятки, чтоб разглядеть в пространстве котлован и вспомнить о Платонове. Развалин в нем больше, чем предвидел Адриан, но меньше, чем в ином задумал Сталин. Я мог здесь жить, и чтобы возвратить себя сюда, в процессе детской веры, в бассейн фонтана раз направить кисть руки, бросая скромное не евро. Я мог здесь быть и раньше видеть Рим, когда б рефрен не становился пошлым, когда б рефрен не числился моим, как помесь сослагательного с прошлым. Из гида I. В итоге здесь естественны развалины. И даже то, что циркулем сравнимо с проспектами Мадрида, в рамках Рима на скорость разрушения направлено. Естественно движенье к центру Форума машин, туристов, Цельсия: на дроби раздавлено движенье. У надгробья эпох прошедших беспокоит голову "Блажен, кто посетил сей мир" из Тютчева, отчасти проходя за аксиому и делая прогулку к Пантеону, достойным избежанья, делом случая. II. Холмы. Ступени. Скат наклонной плоскости. Топографически, на каждой миле квадратной взгляд терзает изобилье истории. Политика и подлости. Мускулатура, шлемы и побоища до, после варваров. Соски волчицы, как корм для основателя столицы. Святейшество, обозванное "овощем" дурными языками. Проявление пастели Ренессанса. Дом поэта немецкого. И озирает это сплав бронзы и величия Аврелия. III. Все вперемешку и в пределах города единого. Когда оставят силы, в окрестности Треви за ручку с милой приди и, заглушая воду шепотом, в отверстье ей поведай откровения ушные. О Барокко. О Вивальди, Скарлатти. И чуть позже - на кровати лиши ее всего, но не сомнения, что где-то есть прекрасней география. И так засни. Морфей мощней Нептуна. Пусть сон хранит прожитый день подспудно. Пусть рядом остывают фотографии. Oколо Фельтринелли Я скоро белый лист пополню белым слогом. Я Вас увижу в профиль, с конским взором наяву. Я Осипа Эмильевича оду призову. Я вспомню многое. Я умолчу о многом. Я здесь стою вдали от мысленных идиллий. Наедине с отсутствием законов языка. Стою и верю в Старый свет. И верю в тот, пока его проводником является Виргилий. Ссутулясь, жизнь течет, глотая бесталанно сырую массу времени. Прошло едва-ли пол- столетья, как в семнадцатой главе до нас дошел стихопротяжный пульс печального романа. Распутица и март, увиденные Вами. Учитель, выжигающий смоковницу до тла. Свеча и действие свечи вдоль контуров стола. "И Гамлет, мыслящий пугливыми шагами". Они - воочию для проходящих мимо. Но их не замечают, как и ломаную речь архитектуры. Образами жаждут пренебречь не реже, чем пейзажами в пределах улиц Рима. Еще не плагиат, но четкие повторы словес других - реакция на механизм зрачков в ночах, как переделкинских, лишенных курса снов, но всё же не лишенных ахматовского сора Я здесь стою. Фонарь напротив может шерпой мне стать по этой местности, едва я Третий Рим припомню Вашим обликом, перечеркну - своим. И сновa возвращусь в пока доступный Первый. Из отдельного сна В тот полдень из окна ни покрывало багровое, ни точка в колпаке не выглянули. Но толпа стояла, под падающий Цельсий налегке одетая. "Он болен - разве странно?" "Столь предсказуемо". "Увы". Не тот, что был". "Увы". Усердие органа внутри Петра остановило ход. Внутри Петра. Народ стоял снаружи. А сверху представлял бедлам голов. Орган молчал, но пробивался в уши весь ми-бемоль-минор колоколов. И был тот звон чистилищем от сплетен и речи вообще. Но не от дум. "Рожденный в христианстве, к смерти - эллин", со страстью мыслил кто-то в тот канун, тот полдень, предвещающий одну из двух точек на отрезке мысли той. Вдоль фресок лиц - по-разному, но ужас вне красок застывал, а долготой овала перспективы простирался сквозь колоннаду, улицу, мост, Тибр. Так проводя пунктир земного часа, надмирный имитируя пунктир. (1 Comment |Comment on this)
10:20 pm	Рождественское На дорогах - ни пробок, ни луж. Света фар только самая малость. Демография дремлющих душ. Полуночная месса осталась позади. Средний класс прихожан видит праздничный в снах Ватикан. Пред толпой там, пока что горазд превзойти паркинсоново бремя, Папа Римский сидит, как контраст к новорожденному в Вифлееме. И толпа, ждя даров, щурит взор: может, то есть Гаспар? Мельхиор? Часть религии прячется в снах, часть - сокрыта в сети Интернета. В форме елки - она на глазах. И, возможно, нет четче предмета побудить прихожан и гостей отойти от морфейских страстей. На дорогах - ни пробок, ни луж. Голос прочит осадки на святки. А за ним - государственный муж поздравляет солдата в Ираке. Даст Господь, и с успехом пройдет не последний Крестовый поход. Красный свет. Под матроску - асфальт. Слева - берег квадратного пруда. Бомж с бомжихой бесцельно глядят, как Иосиф с Марией до чуда. Сын родился, и сдвинулась ось. Рождества бытие началось. Гармонично, когда в схеме дней, сторонясь отчужденья пространства, обрусевший иной иудей принимает удел христианства. И среди новых лиц большинства познает механизм Рождества. декабрь 2003 (1 Comment |Comment on this)
9:56 pm	«Секс» (БмБ) Она лежала полукругом – так лежали для Ингрэ и для Делакруа. Презрев зрачком неосвещенные детали, к торсу прикасалась голова. Сюжет был вырван из кинетики глаголом эрогенных зон и духоты. Но дух фантазии меж потолком и полом проникал в приметы наготы. На хаос звуков откликалось трио: скрипка, пианино и виолончель: «Анданте» Шуберта, как фон предвечный. Зыбко и тревожно проступала трель. Журнал «Нью-Йоркер» был раскрыт на узком кресле, словно некий новый «Арзамас». И роль сверчка – она присутствовала если, то скорее в профиль, чем анфас. Свисали гроздья винограда, и свисали, вдохновляя мозг на натюрморт. Горизонталь сросталась с вертикалью сквозь фальцет двух тел и ровный пот. Так забывались и обрывки разговоров, и глаза, деленные на честь, и ожидание вестей, среди которых повторилась бы благая весть. (Comment on this)
9:50 pm	Дидона и Эней Я покидаю не тебя, а Карфаген. Не настоящее, а будущее время. И это не удел, и не судьба, А следствие естественного ветра. Есть вещи в этой жизни, для которых Мы созданы без права удивляться. Возможно, что без права вообще. Оглядываясь на заснувший город, Не вижу я ни призраков, ни зла. Небытие – оно и пережито, И, между тем, пока не наступило. Разноголосица преследует зарю. То море, вдоль которого мы прежде Гуляли, постепенно исчезает. Я не вернусь, поскольку в никуда Возможно возвратиться только вместе. Столетие закончится. Вода Остынет. На холмах осядет почва. Лицо скрывая в локоны, пророк Вздохнет и пожалеет о реченном. Но тоже не вернется в Карфаген. (Comment on this)